Михаил legarhan (legarhan) wrote,
Михаил legarhan
legarhan

Заветы перестройки (1985-1991)

. https://rabkrin.org/galkin-a-a-zavetyi-perestroyki-1985-1991-statya/ .
Галкин А.А. * Заветы перестройки (1985-1991) * Статья
Александр Абрамович Галкин (р.1922) — сын партийно-хозяйственного работника Абрама Ильича и Беллы Израилевны Галкиных, профессор, доктор исторических наук, главный сотрудник Института социологии РАН. В 1972—1987 — заведующий отделом Института международного рабочего движения АН СССР. В 1987—1991 — проректор по научной работе Института общественных наук при ЦК КПСС. Один из «прорабов перестройки» второго ряда.

Введение

С избрания генеральным секретарем ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачева в марте 1985 года в истории нашей страны начался короткий, но насыщенный бурными событиями эпизод, получивший наименование перестройки. Вспомнить о нем, актуализировать его заветы важно не только потому, что пришло, наконец, время окончательно очистить историческую правду об этом событии от наносов мусора, пригнанных к его подножью ветром политических интриг и злопыхательств. Это, в не меньшей мере, важно потому, что перестройка, несмотря на ее трагическое удушение, с особой силой продемонстрировала, как современникам, так и последующим поколениям, опыт героического штурма устаревших общественных структур — штурма, объективно назревшего в мире, созревшем для перемен.

Взгляд на перестройку, брошенный с сегодняшних позиций, убеждает, что она относится к числу тех редких вех, которые издавна определяли ход и направление исторического потока. Разумеется, каждый вправе относиться к ней по-своему. Можно, конечно, скрупулезно рассматривать все ее изгибы и повороты, выискивая недоработки и просчеты. И, тем не менее… С позиций сегодняшнего дня наиболее важно не только детальное описание конкретных событий прошлого, но и анализ неразрывности исторического процесса, особенностей его развития, формирующего на каждом этапе новые вызовы, требующие для своего решения иной методологии, иных решений, иных общественных институтов.

Нельзя не констатировать, что мир после перестройки стал иным, в большей мере отвечающим объективным вызовам последней трети

XX века. Разумеется, за прошедшие годы обстановка существенно изменилась. Мировое развитие породило немало новых проблем, возникло множество непредсказуемых прежде противоречий. При этом появились не только дополнительные трудности, но и значительные, несопоставимые с прошлым возможности.

И все же налицо глубинное сходство ситуаций. Оно определяется тем, что, как в прошлом, так и ныне, они в одинаковой степени ставили и ставят человечество перед необходимостью не только приспособления к произошедшим изменениям, но и создания условий, расчищающих пути для предстоящего движения вперед.

С позиций сегодняшнего дня предельно очевидно, что перестройка была порождена не только необходимостью решить набор острых проблем внутреннего положения и внешней политики страны, породивших в ней серьезные кризисные явления, но и ощущением потребности в переменах принципиального характера, обусловленной общей ситуацией, складывавшейся не только в стране, но во всем тогдашнем мире. Не случайно воздействие перестройки начало в кратчайшие сроки сказываться за пределами Советского Союза, а затем существенно изменило расстановку политических сил на обширных территориях земного шара.

Потребность в кардинальных переменах, хотя во многом нового типа, все очевиднее ощущается и в нынешних условиях, что неизбежно возрождает у многих людей воспоминания о перестройке — прежде всего как форме реакции на актуальные, жизненные проблемы, требующие своего разрешения. Не случайно сейчас во многих слывших еще недавно предельно благополучными странах то и дело заходит речь о необходимости для них своей перестройки.

Причины и предпосылки

Политический и социально-экономический строй, утвердившийся в России после Октябрьской революции, растеряв многие провозглашенные ею ценности, со временем стал превращаться в чисто мобилизационную систему, ориентированную на форсированную модернизацию страны. В условиях кризисного развития, в чрезвычайных ситуациях (в ходе гражданской войны, при преодолении развала страны, вызванного разложением царского режима, осуществлении индустриализации, отражении фашистской агрессии) эта система демонстрировала эффективность. Однако вскоре после окончания Великой отечественной войны, в ходе последующего мирного развития эта эффективность стала резко убывать. Политические структуры мобилизационной системы пришли в противоречие с потребностями нового, более образованного, преимущественно городского общества, а экономика оказалась не в состоянии приспособиться к императивам очередного этапа научно-технической революции.

Уже в 50-х годах, сразу после смерти И. В. Сталина, в правящих кругах страны стало вызревать понимание необходимости перемен. Отсюда неоднократные попытки реформировать систему, наиболее масштабные из которых связаны с именами Н. С. Хрущева и А. Н. Косыгина. Если бы их попытки удались, то последующее развитие, скорее всего, приобрело бы сравнительно плавные очертания, и не привело бы в конечном итоге к ее краху. Однако реформы того времени захлебнулись. Старые и новые болезни общества не обнажались и, следовательно, не излечивались. Будучи загнанными вглубь, они лишь усугубляли ситуацию. Таким образом, и в данном случае история показала, насколько опасно для общественной системы игнорирование назревших проблем или недостаточная готовность (а иногда и способность) обеспечить их своевременное решение.

К началу 80-х годов кризисное состояние системы, проявлявшееся первоначально подспудно, вышло на поверхность. Это, в частности, признал Ю.В.Андропов, став Генеральным секретарем ЦК КПСС. Признание было сформулировано в осторожной форме, в виде утверждения, что мы «плохо знаем общество, в котором живем», содержавшегося в одной из его статей.

Ощущение, что общество нуждается в серьезных переменах, — зрело и в «низах», в самых разных группах населения.

В специальной литературе и в политической публицистике до сих пор представлена точка зрения, согласно которой решающим фактором, побудившим руководство страны приступить к перестройке, были экономические трудности. Утверждают, что к началу 80-х годов советская экономика находилась в преддверии развала. Причиной этого нередко называют груз гонки вооружений, обусловленной соревнованием за первенство с другой супердержавой — Соединенными Штатами. Это утверждение поныне используют противники России за рубежом, чтобы придать убедительность утвердившемуся там взгляду на перестройку как следствие поражения Советского Союза в «холодной войне» с «западным миром», и требующие обращаться с нынешней Россией соответствующим образом.

Действительно, экономическое положение Советского Союза к началу 80-х годов было, мягко говоря, непростым. Страна пришла к новому десятилетию в состоянии депрессии. Промышленный рост замедлился. Производственные мощности использовались неэффективно. Ненормально высокой оставались энергоемкость и ресурсоемкость выпускаемой продукции. Номенклатура производимых товаров не отвечала растущим потребностям общества. Их несоизмеримо высокую долю составляло военное производство. Качество выпускаемой продукции оставалось на низком уровне. Предприятия продолжали настойчиво отвергать новации, диктуемые научно-технической революцией. В результате росло отставание страны от развитых государств Запада.

При этом, однако, основные производственные механизмы продолжали худо-бедно работать. ВВП на душу населения был примерно в два раза выше, чем спустя многие годы, в преддверье XXI века. В стране был накоплен большой научный задел и тем самым созданы предпосылки для экономического развития на современном уровне. При всем раздражающем дефиците ряда товаров структура и объем потребления многих изделий длительного пользования и, особенно, продовольственных продуктов были благоприятнее, чем двадцать лет спустя. Системы образования, здравоохранения и социального обеспечения, несмотря на явные недостатки, в целом справлялись со своими задачами.

Груз, который взваливали на общество непомерно разросшиеся военные структуры, а также затраты на поддержание военного паритета с Соединенными Штатами, был, действительно, недопустимо тяжелым. Тем не менее, не это служило основной причиной трудностей, с которыми сталкивалась экономика. Главными были внутренние пороки системы. Ее ресурсы подходили к концу. Устои, на которых она зиждилась, не отвечали объективным потребностям и нуждались в замене. Необходимость резкого сокращения военных расходов, а, следовательно, прекращения «холодной войны» (если отвлечься пока от внешнеполитических аспектов проблемы) была производной от императивов преобразования основ экономического развития.

Вместе с тем, резервы, которыми располагала в то время советская экономика, хотя и находились на пределе, тем не менее, еще позволяли выдержать возросшие напряжения, может быть даже на протяжении десятилетий. Если бы не иные обстоятельства…

Главным среди них была социально-психологическая ситуация, определявшая политический климат. В послевоенные годы в стране наметился и перманентно нарастал разрыв между реальным положением дел и ожиданиями основной массы граждан. Политический кредит, которым на протяжении десятилетий располагала власть, основывался на идеологически фундированной вере населения в то, что серьезные тяготы, которые сопровождают его повседневное существование, преходящи, и что недалек тот час, когда настанут лучшие времена. Эта вера зиждилась не только на обещаниях и на так называемых программных документах, но и на некоторых реальных актах социальной политики, которые воспринимались как свидетельство движения в обещанном направлении.

Однако чем дальше, тем яснее становилось, что будущее, с которым связывались грядущие улучшения, отодвигается все дальше и дальше. Это порождало разочарование, которое перерастало в отчуждение от власти, постепенно превращавшееся во враждебность к ней.

Размыванию идейно-психологических установок, а, следовательно, и политического кредита власти, способствовали (каждое по своему) многие события, происходившие в промежутке между пятидесятыми и восьмидесятыми годами:

— ставшие широко известными после XX съезда КПСС данные об инициированном И. В. Сталиным «большом терроре», прикрытые в те годы эвфемизмом «культ личности Сталина», а затем попытки реанимировать этот «культ», предпринятые в годы правления Л.И.Брежнева;

— использование советских войск для подавления восстания в Венгрии в 1956 году и Пражской весны в 1968 году;

— вмешательство Советского Союза во внутренние дела Афганистана, завершившееся длительным участием советских войск в военных операциях на территории этой страны;

— волна преследований и подавления инакомыслия, пик которой пришелся на 70-е — начало 80-х годов;

— появление, в связи с расширением туризма, возможности для более широких категорий населения сравнивать условия жизни в Советском Союзе и за рубежом и делать из этого соответствующие выводы;

— возраставшее неравенство в условиях жизни управленческого (номенклатурного) слоя, с одной стороны, и основной массы населения, с другой, основанное на разветвленной системе привилегий;

— перебои в снабжении населения ряда регионов мясными и молочными продуктами, вызванные преобладанием денежной массы над ее товарным эквивалентом и неудачными попытками сдержать инфляцию административным путем.

Крайне раздражающе действовала на общественное сознание замедлившаяся ротация руководящих кадров, оправдываемая необходимостью преемственности и стабильности политического курса. Обусловленное ею старение правящей верхушки, выходившее за сколько-нибудь разумные рамки, превратило высшие органы власти в синклит геронтократов, терявших представление о реальных процессах в стране и мире.

В результате, у значительной части населения возникли серьезные сомнения в правильности избранного пути социально-экономического и политического развития, в адекватности проводимой внутренней и внешней политики провозглашаемым принципам, в способности правящего слоя успешно решать задачи, встающие перед страной в новых условиях. В качестве реакции на сложившуюся ситуацию, и, соответственно, на официальную точку зрения, в обществе стало складываться идеализированное представление о зарубежных (прежде всего, экономически развитых) странах как свободных от противоречий и проблем, как процветающих оазисах, следование примеру которых может стать залогом счастливого будущего.

Подобные настроения реализовались по-разному, в зависимости от социального статуса, профессии, образовательного уровня и условий существования тех или иных граждан. Особенно остро реагировала на происходящее интеллигенция

В 50-80-е годы ее удельный вес в Советском Союзе не только сравнялся с удельным весом в наиболее развитых индустриальных странах Запада, но по ряду параметров превзошел его. Тем самым отношения интеллигенции и власти, весьма непростые еще до этого, получили мощный дополнительный импульс. С одной стороны, интеллигенция позитивно оценивала возможности социальной мобильности и профессиональной самореализации, возникшие в ходе модернизации советского общества. С другой — ее самоутверждение и творческая активность все интенсивнее входили в противоречие с растущей неэффективностью институтов управления, их низкой компетентностью и бюрократизмом, с демонстративным антиинтеллектуализмом власти.

Крайне болезненно воспринимались интеллигенцией или, по меньшей мере, ее подавляющей частью искусственно заниженный общественный статус, пренебрежительная оценка умственного труда как непроизводительного, его заведомо заниженная оплата, дискриминация при распределении общественных фондов и т.д.

Власть подкармливала отдельные группы интеллигенции, в активном сотрудничестве которых была особо заинтересована. Одновременно не столь очевидная как на первых этапах становления системы, но, тем не менее, достаточно определенная антиинтеллигенсткая направленность общего курса сохранялась. Интеллигенцию, воспринимаемую как источник потенциальной нестабильности, старались держать под неусыпным контролем. Это не могло не вызывать ответной реакции.

Вместе с тем усложнившаяся внутренняя структура интеллигенции не могла не породить разброса интересов, и на его основе — дифференциации общественных, а затем и политических позиций.

Для одной части определяющую ценность составляла имевшаяся возможность относительно стабильной творческой, профессиональной работы при жизненном уровне, который, не будучи высоким и не соответствуя трудовому вкладу, тем не менее, обеспечивал минимально необходимые потребности. На этом фоне очевидные недостатки общественной системы и конкретной политики воспринимались как нечто второстепенное, привходящее, поддающееся исправлению. Критическое отношение к политической системе, ее институтам и режиму не выходило за умеренные рамки и не было, по своей сути, разрушительным.

Однако по мере усиления кризиса системы и углубления ее внутренних противоречий, доминирующее влияние стала приобретать другая часть интеллигенции, для поведения которой определяющими стали негативные качества системы. Будучи общественно наиболее активной, она все интенсивнее отчуждалась от властных институтов, а в конечном итоге — от политической системы в целом.

Это отчуждение было тем глубже, чем существеннее становилась роль нефизического труда, фундаментальнее его значение как фактора благополучия и стабильности системы, и чем меньше считались с этим властные структуры. Перефразируя известное классическое выражение, можно сказать, что, создав новую интеллигенцию, расширив ее ряды и, тем самым, усилив ее роль в обществе, власть породила своего могильщика. Особенно очевидным это стало в тот момент, когда ослабли главные скрепы, до поры до времени обеспечивавшие функционирование системы.

Выразителями этих настроений стали первоначально крайне аморфное течение, получившее затем наименование «шестидесятников», а также маргинальные группы «диссидентов». Именно они и оказались на первоначальном этапе активными носителями идей перестройки.

Сложные процессы происходили в эти годы и в рядах влиятельной категории административных, хозяйственных и партийных работников. В условиях всеобъемлющего партийно-государственного контроля над всеми сферами жизни, эта категория была не просто многочисленной, но и перманентно демонстрировала тенденцию к росту. Существенно трансформировалась ее структура. Увеличивался удельный вес той ее части, которая именовалась партийно-хозяйственным активом. Она все интенсивнее оттесняла на второй план политических «говорунов».

Менялись и личностные характеристики представителей этой группы. Место не очень грамотных функционеров, специалистов по руководству любой деятельностью, которое поручит «начальство», стали все активнее занимать получившие высшее образование «крепкие профессионалы» — «технари», не очень интересовавшиеся идеологией, но зато хорошо знавшие свое дело. Они ценили власть, способствовавшую их вертикальной социальной мобильности, но вместе с тем тяготились мелочной опекой партийных органов и проявляли недовольство бессмысленной централизацией и бюрократизацией управленческих решений. Одновременно в рядах этой группы росло стремление закрепить делегированные им властные функции, превратив их в отношения собственности. Поэтому назревшие перемены трактовались, главным образом, как серия мер, способных повысить и затвердить приобретенный ими социальный статус, не разрушая основ сложившихся властных отношений.

Вместе с тем ряды управленцев всех типов все заметнее пополнялись представителями гуманитарной интеллигенции, необходимыми власти для придания внешнего лоска. Служа ей, они, вместе с тем, приносили во властные структуры ценности, установки и предпочтения, утвердившиеся в интеллигентской среде. Многие из них преследовали цели, отличавшиеся от тех, которые вынашивались в рядах партийно-хозяйственного актива. Немалую роль в их числе играло стремление очистить общественную систему от болезненных наростов, возродить ее ценностную основу, качественно повысить эффективность управленческих решений, реанимировать впавшую в летаргию систему обратной связи, преодолев тем самым отчуждение власти и народа. В этой среде и сформировался второй отряд активистов перестройки, который оказался затребованным с ее началом.

Нарастали противоречия и в сфере национальных отношений.

Официально в советские времена национальные проблемы в стране считались, в принципе, решенными. В действительности они, как и все другие, были загнаны вглубь, что делало их не менее, а более взрывоопасными.

Объективную основу этих проблем составляли особенности национальной структуры Советского Союза. Характерным для нее было не только национальное многообразие, но и очевидное численное и, во многом, культурное доминирование русского народа. Интернационализация общественной жизни реализовалась в Советском Союзе (и, тем более, в Российской Федерации) через приобщение многих населяющих его народов к русскому языку, русским культурным традициям, русскому менталитету.

В свою очередь, территориальная мобильность населения, обусловленная развитием производительных сил, происходившим особенно интенсивно на национальных окраинах, выступала, прежде всего, в виде внедрения в прежде компактные национальные общности значительных потоков русских или русскоязычных поселенцев. Именно из них формировались основные отряды новых индустриальных работников и, прежде всего, костяк технической интеллигенции.

С точки зрения перспективы подобное развитие было, безусловно, позитивным. Вместе с тем оно создавало ситуацию, при которой национальные различия в ряде случаев выступали как социальные. Значительная часть управленческих кадров и гуманитарная интеллигенция рекрутировались, главным образом, из местного населения, жители индустриальных центров, занятые на производстве, были в основном русскими или русскоязычными. В этих условиях любое расхождение в интересах между социальными группами неизбежно приобретало национальный оттенок, а инстинктивное сопротивление бурным переменам в образе жизни, во многом диктуемым мировыми процессами — форму противостояния тому, что воспринималось как засилье русского языка, русской культуры, как целенаправленное русификаторство.

На это накладывались многочисленные субъективные обстоятельства. Негативную роль сыграла двойственная национальная политика, проводившаяся в СССР с момента его образования.

С одной стороны, был провозглашен и частично реализован курс на территориальное оформление самобытности национальных общностей. Это нашло выражение в вычленении так называемых титульных наций, в образовании различного вида автономий и в оснащении их многими квазигосударственными аксессуарами, в форсированной подготовке национальных культурных и управленческих кадров. Наличие таких национально-территориальных образований способствовало оформлению национальных чувств «титульного населения», его тяги к самоидентификации.

С другой стороны, содержание такой политики во многом сводилось на нет унитаризмом в том, что касалось принятия основополагающих политических и экономических решений, игнорированием специфических интересов национально оформленных территорий, а, в конце концов, и осознанной политикой, направленной на ускоренное слияние наций.

Наряду с этим искусственная иерархия национальных образований, ставшая, по сути дела, иерархией народов, обернулась многослойной системой психологического ущемления, при которой народ союзной республики ощущал свою второсортность в сравнении с русским, автономных республик — в сравнении с титульным народом союзной республики, а национальные меньшинства, не имевшие своего оформленного территориального ареала, по сравнению со всеми остальными.

В прямом противоречии с провозглашенными принципами национальной политики, с общепринятой нравственностью, с нормами международного права находились репрессии против целых народов, осуществленные в годы второй мировой войны, государственно инспирируемый антисемитизм и некоторые другие аналогичные действия властей.

Двойственную роль сыграла экономическая политика. Одним из ее важных стержней была имевшая основания ориентация на приоритетное индустриальное развитие национальных окраин. Для этого имелись достаточные основания. Вместе с тем такая ориентация приводила, с одной стороны, к форсированному разрушению традиционных укладов жизни местных национальных общностей (а, следовательно, стимулировала отталкивание от всего того, что шло «извне»), а с другой, — к ущемлению интересов российской «метрополии», жертвовавшей огромными ресурсами в пользу национальных республик. Отсюда восприятие этих республик значительной частью российского населения как тяжелого груза, избавление от которого даст реальные экономические выгоды.

Главным выразителем накопившихся национальных противоречий стала сложившаяся и выросшая в годы советской власти национальная интеллигенция союзных и автономных республик. При этом складывавшиеся в ее рядах представления о том, как надлежит выглядеть назревшим переменам, были различны и касались отношений не только с центром, но и друг с другом. Пока сохранялась сильная центральная власть, эти представления не афишировались, а если и выражались, то в смягченной форме. Тем не менее, их подспудное давление на властные структуры становилось все более заметным.

Недовольство основной части народа оставалось в это время аморфным. Его наиболее рельефным выражением выступала отстраненность от власти. Большинство не было готово к активным акциями протеста, но и не проявляло намерения выступать в защиту «начальства» от тех, кто его атакует. Не было ясного целеполагания и у его активной части. Существовало представление о том, против чего следует бороться. Гораздо сложнее было с ответом на вопрос, чего следует добиваться? Тем не менее, уже в это время наметились первые признаки дифференциации движения за перемены на идейные течения, располагавшие специфической системой ценностей: обновительно-социалистическое, традиционалистко-националистическое и неолиберально-западническое.

Именно такой была ситуация в стране, когда на горизонте большой политики появилась яркая, неординарная фигура нового лидера — Михаила Сергеевича Горбачева.

Цели

История свидетельствует: когда люди в своем большинстве хотят изменений, на авансцену общественной жизни обччно выходят лидеры, улавливающие и выражающие их чаяния. Так было и в данном случае.

Включение в состав высшего органа власти страны мало известного широкой публике первого секретаря Ставропольского крайкома с самого начала привлекло внимание ориентированной на перемены московской общественности. Симпатии к нему вызывало многое. И молодость, особенно рельефная на фоне большинства «кремлевских старцев». И очевидная интеллигентность, столь редкая на достигнутом им уровне власти. И благожелательность по отношению к окружающим людям. И открытость по отношению к новой информации, которую он охотно воспринимал и осмысливал.

В пользу М. С. Горбачева говорил пройденный им жизненный путь. Выходец из «глубинки», из трудовых низов, хорошо знающий реальную жизнь за пределами московской кольцевой дороги. Выпускник Московского Государственного Университета, подготовившего его к самоидентификации в бурные годы, проникнутые духом XX съезда и «оттепели» времен Хрущева. Новый лидер, освоив все этажи партийно-управленческой структуры, знал не понаслышке все ее механизмы и проблемы.

Вскоре в кругах интеллигенции, в том числе за пределами Москвы, а также среди части сотрудников партийно-государственного аппарата, относивших себя к числу прогрессистов, М. С. Горбачева стали рассматривать как предпочтительного претендента на пост главы партии и государства, если таковой освободится. Эта точка зрения нашла распространение и среди более широкой общественности. Последующие годы способствовали ее упрочению. Поэтому переход в руки М. С. Горбачева решающих рычагов власти был встречен не просто одобрительно, но и во многом с ликованием. Весьма позитивно был воспринят и предложенный им курс.

Разумеется, разные слои и группы советского населения связывали с этим курсом свои особые интересы, иногда совпадавшие, но чаще всего не идентичные. Но это обнаружилось уже позже.

Критики перестройки поныне обвиняют ее инициатора в том, что, приступая к преобразованиям, от которых зависела судьба миллионов людей, он не подготовил детально разработанный план действий, расписывавший этапы преобразований и учитывавший совокупность их последствий. Если рассматривать эту критику не как заведомо пропагандистский тезис, а как выражение искренней позиции, то ответить на нее можно следующим образом. На протяжении всей истории человечества не было ни одного сколько-нибудь серьезного, глубокого преобразования общественных структур и общественных систем, которое бы реализовались в стиле иронически описанного JI.H. Толстым менталитета австрийских генералов: «Ди эрсте колоне марширт, ди цвайте колоне марширт» и т.д.

В основе любого общественного потрясения, каким являются крупные преобразования, обычно лежит общая ценностная установка, которая модифицируется, дополняется или преображается в ходе стихийного творчества пришедших в движение масс. Содержание этого творчества не поддается детальному прогнозированию, даже если привлечь к нему астрологов. Как правило, элемент упорядочения в произошедшее привносят «постфактум» описывающие его историки.

Была ли у инициатора перестройки и его сподвижников ценностная установка? Безусловно. Отражая настроения, доминировавшие в обществе, она предполагала внесение в экономическую и общественно-политическую систему таких изменений, которые, сохранив все позитивное, что было достигнуто в прошедшие годы, избавили бы страну и ее население от описанных выше недугов, явившихся следствием исчерпания резервов и возможностей системы, а также перерождения власти. Отсюда популярные лозунги первых лет перестройки: «Больше демократии — больше социализма».

Конкретно речь шла о том, чтобы превратить советское общество в объединение свободных людей, построенное на принципах гуманизма, народовластия и социальной справедливости, основанное на разнообразии форм собственности, гарантирующих человеку положение хозяина и неограниченные возможности для проявления инициативы, обеспечивающее реальное равноправие всех наций и народностей, полноту прав человека и вобравшее лучшие демократические завоевания человечества.

Что касается четкого представления о методах достижения цели, то его, действительно, не было и быть не могло. Оно созревало по мере движения по пути преобразований, решения возникавших проблем, преодоления неожиданных препятствий, эволюции общественных настроений. Если первоначально предполагалось, что речь пойдет лишь о выправлении отдельных деформаций общественного организма, то затем стала очевидна необходимость радикальной переделки всего общественного здания — от экономического фундамента до надстройки.

Наиболее очевидной была программа действий во внешнеполитической сфере. Необходимо было срочно, не откладывая в долгий ящик, положить конец нарастанию международной напряженности и гонке вооружений, особенно в том, что касалось оружия массового уничтожения. Надо было налаживать испорченные в ходе «холодной войны» отношения с ведущими странами мира. Существовала острая необходимость обновления отношений с союзниками по Организации Варшавского Договора. Нуждались в коррективах отношения со многими государствами так называемого «третьего мира». По всем мыслимым разумным причинами было необходимо положить конец военной интервенции в Афганистане.

Для решения названных задач требовались обновленный взгляд на международную ситуацию, выдвижение новых, нетривиальных предложений, гибкость и готовность к компромиссам. Все это было в наличии.

Сложнее обстояло дело с переменами во внутренней политике и экономике. Сложность накопившихся здесь проблем проявлялась постепенно, вслед за каждым очередным шагом, направленным на их решение. Тем не менее, общее направление движения было очевидным. В области политики предполагалось положить конец автократической форме правления и создать условия для реального народовластия. В области экономики — внедрить систему стимулов, которые бы гарантировали эффективное поступательное развитие народного хозяйства, обеспечив тем самым населению жизненный уровень, не уступающий тому, который сложился в наиболее развитых странах.

Продолжение следующим постом

Из книги Александр Галкин, «О прошлом и настоящем», Спб. 2013.

Tags: Горбачев, КПСС, Перестройка, СССР
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments