Михаил legarhan (legarhan) wrote,
Михаил legarhan
legarhan

Алексеев Дмитрий Алексеевич (2)

у ss69100 в Алексеев Дмитрий Алексеевич (2)

- Какие у Вас были вылеты, кроме боевых?

- Летали в основном на разведку или – редко – кого-то обеспечивать… на штурмовку только иногда истребитель Лавочкина посылали… был истребитель «Як-1», а потом «Як-3», который считался – самый лёгкий, маневренный, скороподъёмный.

А у нас «Лавочкину» сделали 2 бомбодержателя по 50 кг каждый: уже 2 бомбы по 50 или по 25 кг берёшь. Нам подвешивали эти бомбочки – и были 2 пушки по 20 мм. Они вмонтированы в капот между деталей двигателя.

Стреляли – через винт: там стоял синхронизатор. Бывали случаи, когда на земле «заблудятся» в управлении – случайно сами себе винт пробивали на малых оборотах. Очередь: снаряд попадает – и всё. И таких много было историй…


Как у нас считалось? Если лётчики летают, но с врагом встречи нет – всё, значит, вылет был не боевой, а – на барражирование. Потом мы стали возмущаться, что нет боевых вылетов, и вот придумали вешать бомбы, а потом даже привезли старые артиллерийские снаряды по 80 кг, а у нас подвесы были максимально рассчитаны на 50 кг.

И вот мы эти снаряды возили истребителем (Так у автора. – Прим. ред.) – и находили лёгкие переправы. Бросать бомбу с пикирования – очень выгодно, потому что фактически по прицелу бомбу направляешь прямо в цель. А когда горизонтально с бомбардировщика – получается расчёт этот очень сложный.

Так вот нас и начали отправлять. Бомбу нам вешают – мы идём повыше, заходим подальше, видим какую-то переправу – или заранее говорили, какую переправу бомбить. Выходим – и, пока не было ещё встреч с самолётами противника, сразу с ходу бомбу пустили – а потом уже свою задачу выполнять. Линия фронта – сверху видна: это где траншеи. Выбирай цель – и «выливай», домой не привози боеприпасы. Разрешалось на случай прикрытия на посадке оставлять в ленте зарядов где-то на одну-две очереди, а так старались боекомплект домой не везти. И нам стали чаще писать боевые вылеты, и по 100 грамм чаще давали.



- Какие действия официально считаются боевым вылетом?

- Если задание или штурмовать какой-то объект, или прикрывать штурмовиков или бомбардировщиков, или прикрывать сухопутные войска в заданном районе. Определили пехотную дивизию охранять – а так оно часто и было – и мы над ними, сколько есть горючего, барражировали. А горючее – получали по предписанию на заправке. Вот это считалось боевыми вылетами.

- Вы украшали свои самолёты? Звёздочки, эмблемы?

- Да. Уже на территории Польши, так называлось – Ясинки – была большая оперативная пауза перед тем, как Сандомирская предстояла… потом – Берлинская… эти 2 операции. Перед Сандомирской – летали очень редко. Из Киева переехали на аэродром… а у нас – 2 полка базировались, как правило, на одном аэродроме, а 3-й – всегда в сторонке. Редко, когда 3 полка – и все на одном аэродроме. Так вот, приехала большая группа художников: с целью писать портреты Героев Советского Союза. Наш командир сидел буквально около самолёта – и художник работал. А мы всё ходили думали: неужели вот так прямо при нас здесь – сделает? Но он своё дело знал. Написал похоже, масляными красками – и уехал. Но а в это время в другом полку тоже их героев написали – и начали на борту кто льва рисовать, кто орла, мне раз даже попал самолёт от другого с орлом. Я думаю: не дай бог ещё немцы увидят, что «ас» – и дадут мне перца…

Всем рисовали благородных животных. А мой ведущий спросил, может ли художник написать на его самолёте чёрта. И мастер ему нарисовал такого чёрта, который несётся с бутылью. Так вот что получилось. Я был сам свидетель этого. Вдруг дали нам задание на разведку. Я – за ним лечу, потом – смотрю, что командир всё ниже идёт… и вдруг по нему как начали лупить зенитки! Я решил увеличить скорость, но за ним наблюдаю, хотя сам вверх тянусь – и смотрю: что-то – ух! – мелькнуло около него. Вывалилось что-то. Потом иду, смотрю, что какое-то белое пятно на его самолёте… а когда уже ушли от линии фронта – вижу: у него дырища в фюзеляже! Но он – летит. Сели.

У нас тяга управления рулём – металлическая была. Так снаряд перебил её так, что осталась только тоненькая перемычка. Всё остальное – перебило. Если чуть больше было бы перегрузки – обломилось бы всё: он бы или удачно выпрыгнул – или бы на малой высоте не смог. Но всё прошло благополучно. А на чертяге – буквально только лапки передние и задние. А сам остальной чёрт – весь и вырубился. И мы ходили смеялись, что с чёртом шутить нельзя. И он больше не стал ничего рисовать. А потом уже война кончилась, и после этого вышло распоряжение не рисовать на самолётах ничего, ни звёздочки.

Покрышкину – помню, рисовали. В нашей армии он воевал, во второй воздушной. Я его однажды видел… так его видел, что он сам ко мне прилетел: сидел дежурил – а он сел на самолёте с гвардейским значком, зарулил на стоянку. К нам. Фотографироваться. Тогда начали создавать кинофильм «Покрышкин в небе», и его я после войны смотрел… но он же летал на американском самолёте, на «Аэрокобре»! И там, на Западе, подняли шум, что в СССР лучший лётчик летает на наших самолётах… как вдруг обнаружился Жидов Георгий, а Жидов летал на «Лавочкине»!

Он был инструктором длительное время, до 1943 года. Потом пришёл на фронт – и владел самолётом так!.. Не то что мы приходили с 20-ю полётами: у него дело – пошло. И потом к нам доходили слухи, что раз он начал хорошо сбивать, так его прикрывали даже Герои Советского Союза: «Ты сбивай, а мы тебя не подведём»…

Так вот, прилетел Покрышкин на «Лавочкине» – на «Ла-7» с гвардейским значком – а фоторепортёры ждали. А у нас получалось, что много стояло всяких самолётов, и было местечко, где свои стоят. Ну, как-то все думали, что Покрышкин осторожно зарулит, а смотрю, он – раз!.. а «Лавочкин» – такой: у него же третья точка, дутик – небольшое колёсико, и центр тяжести спереди, и если его резко в разворот пустить – то хвост заносит. А у него же опыт небольшой был на «Лавочкине»! У меня раньше тоже бывали такие случаи, но как-то обходилось всё. Да ещё на ровном месте. А он стал рулить – и у него получилось, что забросило хвост: вот так – раз, просчитался и присел. Потом спросили, кто это – сказали: Покрышкин. Какой позор! Тут все фоторепортёры в ужас пришли: все наготове, а тут – такое. И это он так – на фоне наших… в общем, сильно расстроился, вызвал самолёт «У-2» – и улетел, отказался фотографироваться.

Тогда нас заставили рулить по земле… и – эпизод такой, что это «истребители Покрышкина выходят в воздух». В том числе и я рулил, я видел в кино свой номер. Просто порулили, а вылета – не было. Фотографии – потом сделали на фоне нашей дивизии и нашего полкового знамени.



- Как вообще фиксировались сбитые самолёты? Фотопулемёт стоял на «Лавочкине»?

- Под конец войны. А так – что скажут товарищи, что сам. Я писал пять подтверждений командиру эскадрильи, он на моих глазах 2 сбил, а потом другие. Мне писали 2 подтверждения, причём последнее мне из Белоруссии прислали: Герой Советского Союза Лобанов Александр Васильевич. Вот он делился своими воспоминаниями – и ему задали вопрос, какой был последний бой. И он описывает, и мою фамилию указывает и подтверждает, что я тоже сбил самолёт.

Когда стали ставить фотопулемёты – был уже конец войны. И один лётчик сказал не ставить на его самолёт. А ему ответили, что выполняют приказ, а ты сам можешь его не включать. Потому что скажут: раз сбил – покажи плёночку. Если бы ставили фотопулемёты раньше… я не обвиняю лётчиков, я преклоняюсь перед ними!

Но в 1941-1942, до Курской битвы, да и потом тоже – врунов было немало, и ещё каких… Я даже своему командиру на встрече 30 лет спустя говорю: «Товарищ полковник, как-то у нас это было очень честно поставлено». У нас даже командиры звеньев – они с Кавказа воевали, прошли Белгородскую страшную – и у них было сбитых по 5 самолётов. В это – можно поверить, это правдоподобно.



- Деньги за сбитые самолёты – давали?

- Первоначально было так: за сбитые отдельно давали около 1000 рублей. Потом давали за 50 боевых вылетов, за 80. Вот эти я все получал: которые за 50, за 80 и поштучно за сбитые. Буквально всё под расчёт.

- На каком расстоянии от линии фронта – в среднем – находился Ваш аэродром?

- В среднем – не знаю, но так – 50 км и ближе в тылу. Потому что если он дальше будет – запас горючего у истребителя небольшой: пока долетишь… поэтому – как можно ближе.

Я испытал и такое явление. Однажды, когда была Сандомирская операция, объявляли воззвание командующего фронтом. Нам его зачитали, а потом – по самолётам. Пара дежурит, а остальные готовятся. И вдруг на дороге взрыв. Мы сидим – и не понимаем. Потом – ещё взрыв: уже на нашем лётном поле, второй, третий... И тут кто-то догадался, что это артобстрел! Лётчиков вывели – и спрятали, укрыли. Дали команду – и я выскочил из своей кабины, прибежал и сел в укрытие земляное. Сидим, и мысль была: неужели сейчас? А по пути думал: не медленно ли я бегу... и – неужели не успею? Вдруг кричат, что Пестова убили – заместителя начальника штаба полка. Но получилось так, что он живой остался. Был фугасный снаряд – а его просто волной сбило, он целый остался. Наши бегали – аж рыбкой бросались в щели. Потом сказали, что рядом была церковь, где поймали корректировщика, шпиона, который наблюдал всё и корректировал огонь артиллерии.

- Вы упомянули, что у Вас в полку было 15 девушек… а романы – были?

- Были. У нас в дивизии и в Братском полку было две дружбы такие, что их все признавали и считали, что они действительно муж и жена. Хотя они расписались только после войны. Были у нас в полку и замужние. У меня в экипаже была Дуся Симанухина: у неё муж был капитан-артиллерист на фронте. Но – не рекомендовалось вступать в брак. Дел было – не до любви. Куда жениться, когда не знаешь, выживешь или нет. Так, на танцы ходили. На танцах танцевали. Девушки жили отдельно в общежитии, к ним без надобности не обращались… они нам платочки делали из списанных парашютов, шарфики… потом начали шить шапочки-кубаночки – и мне тоже сшили, беленькую. Я надел, пришёл – командира как раз не было… потом он появился, посмотрел и удивился… и попросил померить. Ему понравилось. Так он надел и стал носить – и моя кубаночка «ушла».

- Вы со СМЕРШем – сталкивались? С особистом?

- Не сталкивался, но беседы – были, ещё когда я был курсантом. Мне сказали идти в земляночку: мол, меня там ждал уполномоченный… так сказать, «особый отдел». В каждом полку был такой уполномоченный. Они – своё дело делали. Я пришёл туда – это майор по званию был, лет 40. Он сказал, что нужно бороться, чтобы у нас не было врагов – и спросил, понимаю ли это я. Сказал подписать обязательство. То есть, вербовал. Я сказал, что если у меня что-то будет – я приду. Он сказал, что всё-таки нужно подписать. Потребовал даже завести псевдоним. А я спросил, зачем это нужно. И он мне буквально вразумительно говорил подписывать. Ну, я взял и послушался: деваться было некуда. Потом я про это вспомнил – и его очень благодарю. Если бы он тогда меня не вразумил – меня бы учить на лётчика не стали: меня бы послали не то что в пехоту на передовую, а и не знаю куда. Абсолютно все там ему давали подписку. Даже гражданские. Говорили: «Одно дело – дать подписку, и совсем другое – быть доносчиком».



- В каком звании Вы войну закончили и как встретили День Победы?

- Лейтенантом. Во-первых, все давно чувствовали, что дело идёт к концу. Потом, к ночи – я уже спать лёг, слышу – шумят. Проснулся, а там кричат: «Победа!» Я присоединился. Многие выбежали на улицу из пистолетов салютовать. А знак, где должны приземлять самолёты на аэродроме – выложили большую букву «Т»: в длину 9 метров, а в толщину 1,5 метра, чтобы было сверху видно. И около неё всегда стоял человек с ракетницей: чтобы не забывали шасси выпустить. Ну и на всякий случай, чтобы полоса при посадках была свободна… поэтому обязательно смотрел человек: можно ли садиться, всё ли в порядке. У него запас ракет был – и он салютовал одну за другой.

А потом со мной получилось не очень празднично. Провели митинг, «ура» прокричали, выступали техники, штабники, иногда лётчики: для приличия. Обычно-то мы не ходили – а тут один за другим все хотели что-то сказать. И тут мне – раз! – и приказали, чтобы я шёл занимать готовность. Приказ был приказ.

Вот так, после воодушевляющего митинга про победу – снова сижу в заряженном боевом самолёте. Раз! – дали ракету. Полетел. Дали указание, чтобы я летел в направлении Праги – и там штурмовал отходящие немецкие войска. Оказывается, что произошло: на юге, в Карпатах, шла группировка с задержкой. Тут уже Берлин взят, а они всё ещё на юге. И нас заставляли туда летать и бить их с воздуха. Лечу, смотрю – пушка зенитная, и я прям вижу: из ствола пламя по мне стреляет. Я как угол пикирования добавил, как пустил очередь! Этот стреляющий на карачках вниз туда уполз, у них норы были. Я ему ещё добавил – и ушёл. Видел – автомобили двигались по дорогам… нам говорили, что нужно их тоже уничтожать. Ещё стрельнул – а дальше уже запас топлива кончался. Прилетел, сел. Сказали, что нужно заправлять – и ещё лететь. Но уже стрельбы не было. И даже третий раз подняли, но тоже уже никого не было. И следующий день тоже вроде говорили на готовность идти. И так почти неделю нас всё держали, а потом уже лётчики заволновались: говорили, что все уже банкеты справляют, а нам – ничего? Хоть бы ужин организовали. Они потом поехали куда-то, бочку вина привезли – и устроили нам банкет. Другие – что… вот мы там отмечали – как положено!


Интервью:
Н. Аничкин

Лит. обработка:
А. Рыков


***

Источник.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments